Питер Уоттс 
Морские звезды

Рифтеры – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=32544566
«Морские звезды / Питер Уоттс»: Издательство АСТ; Москва; 2018
ISBN 978-5-17-105894-4
Аннотация

Цивилизация покоится на плечах изгоев. И когда ей нужен кто-то, чтобы управлять энергостанциями, расположенными на глубине трех километров в Тихом океане, она ищет особых людей для программы рифтеров. Тех, кто приспособлен к опасной окружающей среде, тех, кто настолько привык к травмам и хроническому стрессу, что жизнь на краю подводного вулкана станет для них облегчением. Но среди утесов и впадин хребта Хуан де Фука есть вещи, которые никто не ожидал найти, а достаточное количество давления даже привычную ко всему жертву превратят в человека, сделанного из стали. Но когда наверху понимают, что случилось, изгои и отверженные уже держат в руках тайну, способную погубить весь мир.

Питер Уоттс
Морские звезды

BETHLEHEM ©1996 by Peter Watts
COLLATERAL ©2014 by Peter Watts
© Николай Кудрявцев, перевод, 2018
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Вифлеем

Черт, да она сама во всем виновата.
Нет. Нет, так неправильно. Но боже, только посмотрите на это место: чего она ожидала, живя здесь?
На тротуаре размазано пятно засохшей крови с метр диаметром, ржавый фон для разбитых бутылок и переломанного скелета десятискоростника. Все такое большое. Эта зубчатая структура, такая вещественная и зримая, пугает меня. Я не могу отвести глаз от пятна, ищу хоть какой-то намек на невидимую сложность. Хочу погрузиться в знакомые порядки величин, залезть внутрь: найти мертвые эритроциты, молекулы железистого гемоглобина, одиночные атомы, танцующие в успокаивающих оболочках квантовой неопределенности.
Но не могу. Это просто безликая красно-коричневая клякса, и я вижу лишь то, что она была частью кого-то вроде меня.
Она не отвечает. Я звоню уже минут пять.
Вокруг никого не видно, я – единственный житель этого промежутка времени: все жертвы скрылись в убежищах, а монстры пока не выбрались наружу. Но они придут, исполнители дела Дарвинова, всегда готовые искоренить неприспособленных.
Я снова жму на кнопку:
– Джен, это я, Кит.
Почему она не отвечает? Не может? К ней кто-то вломился? Или…
Или она просто хочет побыть одна? Она же так сказала по телефону?
Так чего я тут стою? Я ей даже поверил. И дело не в том, что я беспокоюсь о ее безопасности. Тут скорее вопрос процедуры: когда твою лучшую подругу изнасиловали, надо помогать. Поддерживать. Таково правило, даже сейчас. А Дженет – моя подруга по любому определению этого термина.
Где-то вдалеке слышится звон разбитого стекла.
– Джен…
Если я уйду прямо сейчас, то вернусь, пока не станет слишком поздно. Солнце зайдет минут через двадцать. Идея все равно была туповата.
Я отворачиваюсь от ворот, и тут позади что-то щелкает. Я оглядываюсь; на домофоне горит зеленая лампочка. Касаюсь сетки, едва-едва, одергиваю руку еще до малейшего контакта. Снова, теперь уже дольше. Разряда нет. Ворота открываются внутрь.
Из громкоговорителя ни звука.
– Джен? – говорю я улице.
Спустя секунду она ответа:
– Заходи, Кит. Я… я рада, что ты пришел…

* * *

Пятый этаж, Дженет запирает за мной дверь. Опирается на стену, пока я прохожу внутрь.
Я слышу, как она скованно, медленно шаркает за мной по коридору. В гостиной проходит к холодильнику, в глаза не смотрит.
– Выпить хочешь?
– А есть выбор?
– Небогатый. Молока нет, грузовик опять угнали. Но есть пиво.
Голос у нее сильный, даже звонкий, но ходит она так, словно над ней уже взяло власть трупное окоченение. Каждое движение словно причиняет ей боль.
Комната освещена тускло: лампа с оранжевым абажуром в углу, телевизор с отключенным звуком. Когда она открывает холодильник, голубоватый свет разливается по синякам на лице. Один глаз у Дженет опух.
Она закрывает дверцу. Лицо погружается в милостивое затмение. Она выпрямляется постепенно, поворачивается ко мне, сжимая бутылку в руке. Я беру ее без лишних слов, аккуратно стараясь не касаться ладони.
– Тебе не нужно было приходить, – говорит Дженет. – У меня все нормально.
Я пожимаю плечами:
– Просто подумал, если тебе что-то нужно…
На опухшем лице улыбка едва заметна. Даже она, кажется, приносит боль.
– Спасибо, но я кое-что купила, когда возвращалась из участка.
– Дженет, мне так жаль.
А как еще сказать-то? «Это не твоя вина, а моя». Я должен был не соглашаться. Я и сейчас хочу.
– Нет, моя, – настаивает она, хотя я ничего так и не произнес. – Я могла все предвидеть. Простой сценарий, предсказуемый итог. Надо было раньше понять.
– Боже, Джен, так почему ты все еще тут живешь?
Прозвучало как обвинение.
Она смотрит в окно. Уже стемнело, видны пожары на восточной стороне.
Я перевожу взгляд туда же, куда она, но успеваю заметить крохотное темное пятно на асфальте внизу. Здесь когда-то жили семьи. Сейчас апрель. Уже довольно тепло, и дети могли бы играть там, на тротуаре. Есть люди, которые думают, что где-то там, не здесь, все по-прежнему так и идет. Где-то далеко от этого изуродованного места, там, где волна вероятности разбилась, явив реальность спокойнее. Хотел бы я в это верить. Мысль о том, что в какой-то другой временной линии дети по-прежнему играют снаружи, хотя бы чем-то утешала.
Но тот мир, если даже он существует, откололся от нашего очень-очень давно. Три, может, четыре года назад…
– Все произошло так быстро, – бормочу я.
– Катастрофа-складка, – равнодушно замечает Дженет, по-прежнему глядя в окно. – Изменение не постепенно, Кит, и ты об этом постоянно забываешь. Все болтается, пока не достигнет точки разрыва, и тогда раз! Новое равновесие. Как с обрыва упасть.
Так она видит мир: не как реальность, а как траекторию в фазовом пространстве. Ее чувства получают ту же информацию, что и мои, но все, что она видит, кажется таким чужим…
– Какой обрыв? – спрашиваю я. – Какая точка разрыва? Что разорвалось-то?
– Неужели ты не веришь в то, что они говорят?
Они говорят так много. Крепкие задним умом, они стонут о неизбежном обрушении экономики, основанной на постоянном росте. Или винят непристойно успешный компьютерный вирус, пару строчек кода, которые распространились по всему миру и за ночь превратили мировую экономику в белый шум. Они говорят, что ни в чем не виноваты.
– А двадцать лет назад они бы винили крокодилов в канализации, – замечаю я.
Дженет начинает говорить; голос прорывается сквозь тяжелый изматывающий приступ кашля. Она вытирает рот ребром ладони, морщится, потом указывает на телевизор:
– Ну, если предпочитаешь, всегда есть версия шестого канала.
Я удивленно смотрю на нее.
– Второе Пришествие. Почти наступило время распятия плюс две тысячи лет.
Я качаю головой:
– Такая же бессмыслица, как и бо`льшая часть той чепухи, которую я уже слышал.
– Как скажешь.
В комнате повисает неловкая тишина.
– Ладно тогда, – говорю я и поворачиваясь к выходу. – Я завтра приду, посмотрю, как ты тут…
Она не сводит с меня глаз:
– Да ладно тебе, крутой. Сам же знаешь, что сегодня ночью ты никуда не пойдешь. Иначе даже до Грэнвилля не доберешься.
Я открываю рот, собираюсь возразить, но она меня опережает:
– Каждое утро в восемь тут останавливается автобус, один из этих, переоборудованных, с фуллереновой обшивкой. В нем почти безопасно, одна беда – на работу ты опоздаешь часа на два. – Джен хмурится, словно ее поразила какая-то неожиданная мысль. – Думаю, я поработаю пару дней дома. Если это, конечно, не вызовет проблем.
– Не смеши меня. Возьми отгул. Расслабься.
– Сомневаюсь, что у меня будет настроение расслаб-ляться.
– В смысле…
Она с трудом улыбается еще раз:
– Я ценю твое отношение, Кит, но если буду просто сидеть и валяться без дела… Я сойду с ума. Я хочу работать. Мне нужно работать.
– Джен…
– Да проблемы-то нет. Я завтра залогинюсь, на минуту или две. Смогу загрузить все, что нужно, пока вирусы не пролезут, а потом буду работать до конца дня. Хорошо?
– Хорошо.
Мне полегчало, разумеется. И достало такта устыдиться этого.
– А пока… – она деревянной походкой идет к шкафу в коридоре, – я застелю тебе кровать.
– Слушай, не надо. Иди ложись. Я приготовлю ужин.
– Мне не надо. Я не голодна.
– Ладно. – Черт, понятия не имею, что я еще должен сделать. – Хочешь, чтобы я кому-нибудь позвонил? Семье или…
– Нет. Кит, все нормально. – В ее голосе слышится лишь намек на предостережение. – Но все равно спасибо.
Я не стал возражать. Вот почему мы так близки. Не потому что у нас общие интересы и мы разделяем страсть к научным открытиям, даже не потому что я часто ставлю ее главным автором в статьях. Нет, мы просто не лезем друг другу в душу. Негласно признаем границы, принимаем их. И полностью доверяем друг другу, так как никогда и ничего друг другу не рассказываем.

* * *

Я спускаюсь в реальный мир, когда слышу ее имя.
Такое случается. Звуки просачиваются из огромной неуклюжей вселенной, где живут другие люди; обычно у меня получается не обращать на них внимания. Но не теперь. Их слишком много, и все говорят о Дженет.
Я стараюсь работать. Фосфолипиды, аккуратно вырезанные из одного-единственного нейрона, переваливаются кристаллическими бегемотами перед глазами. Но голоса снаружи не затыкаются, они тащат меня за собой. Стараюсь заглушить их, цепляюсь за окружающие молекулы, но не получается. Ионы превращаются в мембраны, мембраны – в целые клетки, физика уступает место химии, а та – грубой и простой морфологии.
Микроскоп сохраняет изображение, но я уже вышел наружу. Отключаю шлемофон, моргаю, глядя на комнату, забитую оборудованием и безголовой проводкой рассеченной саламандры.
Комната отдыха находится на противоположной стороне от моего офиса. Там люди говорят об изнасиловании, о несчастье Джен как о редкой экзотике. Они обмениваются историями о личных встречах с насилием, как старыми военными байками, из кожи вон лезут, стараясь переплюнуть друг друга в проявлениях сочувствия или гнева.
Я эту суматоху не понимаю. Дженет – лишь еще одна жертва вероятностей: у волн преступности и квантовых волн много общего. Существуют миллионы нереализованных миров, где она бы сбежала от нападения без единой царапины. В другом миллионе ее бы убили на месте. Но перед нами мир, который мы наблюдаем. В нем ее избили и покалечили, а завтра на ее месте может оказаться кто-то другой.
Почему они все продолжают? Неужели такие разговоры весь день напролет приведут нас во вселенную, где подобных вещей нет?
Почему они не могут оставить ее в покое?

* * *

– Твою мать, никакой конвергенции! – кричит она из гостиной. Электричество снова вырубилось; она топает по коридору ко мне, буйный силуэт, озаренный отраженным светом далеких пожаров. – Вырожденный гессиан, говорит! Я пять часов – пять часов! – корпела над картами хиазм и даже статданных не получила, а тут еще и это поганое электричество отрубилось!
Она сует распечатку мне в руки. В темноте та кажется размытой тенью.
– А где твой фонарь? – спрашиваю я.
– Батарейки сдохли. Как же типично, сука! Погоди-ка секундочку.
Я следую за ней в гостиную. Она садится на колени около шкафа в углу, роется внутри; какие-то мелкие предметы сыплются на пол, Дженет тихо вскрикивает от отвращения.
Неловко поднимает поврежденную руку, замирает. Потом всхлипывает.
Я подхожу к ней.
– Я…
Дженет протягивает вторую руку за спину, ладонью вперед, не давая мне приблизиться.
– Со мной все в порядке.
Она так и не поворачивается ко мне лицом.
Я жду, когда она пошевелится.
Спустя мгновение Дженет медленно поднимается. В ее ладони вспыхивает огонек. Она ставит свечу на кофейный столик. Свет слабый, но читать можно.
– Смотри, – говорит Дженет и тянется за распечаткой.
Но я уже все увидел.
– Ты смешала два вариабельных участка.
Она замирает:
– Что?
– Твой эффект взаимодействия. Это всего лишь линейное преобразование потенциала действия и кальция.
Она берет бумагу, изучает ее с мгновение.
– Вот же сука! Всего-то. – Скалится на цифры, словно те изменились, пока я их изучал. – Ну какая же тупая ошибка!
Потом повисает неуютная тишина. Дженет сминает распечатку в кулаке и бросает ее на пол.
– Просто кретиническая!
Отворачивается от меня и в ярости смотрит в окно.
Я стою там, как идиот, и думаю, что же мне делать.
А потом квартира неожиданно оживает. Гостиная освещается, ее воскрешает какой-то далекий и проштрафившийся генератор, лампочки мерцают, а потом загораются стабильно. Телевизор в углу цедит зернистое сияние и слабый, еле различимый шум. Я поворачиваюсь к нему, радуясь хоть какому-то непривычному звуку.
На экране женщина возраста Дженет, но какая-то пустая, у нее контуженый вид, такой сейчас часто встречается. Я замечаю металл вокруг ее запястий, прежде чем в кадре появляется изуродованный тщедушный трупик младенца с излишним количеством пальцев. Третий глаз без века угнездился в отверстии над переносицей, словно матово-черный шарик в пластилине.
– Хм, – говорит Дженет. – Ошибки копирования.
Она смотрит телевизор. Меня чуть отпускает. Статистика детоубийств в этом месяце ползет вверх по экрану, как прогноз погоды.
– Полидактильность и теменной глаз. Раньше столько случайных ошибок копирования не было.
Не понимаю, о чем она. Врожденные дефекты – старая песня; их количество только росло с тех пор, как все стало разваливаться. Время от времени какая-нибудь сеть пытается провести ту или иную вымученную связь, винит во всем радиацию или химикалии в воде, проводит зловещие параллели с падением Римской империи.
Ну хоть Дженет снова заговорила.
– Думаю, то же самое происходит и с другими информационными системами, – размышляет она, – не только с генетическими. Как эти вирусы в сети; стоит залогиниться на две минуты, и что-нибудь уже пытается отложить яйца тебе в файлы. Одна и та же херня, зуб даю.
Я не выдерживаю и нервно хихикаю. Дженет склоняет голову набок, смотрит на меня.
– Прости, – говорю я. – Просто… ты никогда не сдаешься, знаешь? Ты же с ума сойдешь, если в течение дня не найдешь где-нибудь закономерность…
И вдруг я понимаю, почему она живет здесь, почему не прячется вместе с нами в кампусе. Она – миссионер на вражеской территории. Она отрицает хаос, провозглашает свою веру: даже здесь, утверждает она, есть правила, и вселенная имеет смысл. Ведет себя должным образом.
Вся жизнь Дженет – это поиск порядка. Ни за что и никогда она не позволит чему-то столь случайному, как изнасилование, встать у нее на пути. Насилие – это шум, ничего более; Дженет же интересует только сигнал. Даже сейчас ее интересует только сигнал.
Думаю, это хороший знак.

* * *

Сигнал в нейроне обрушивается, как цунами. Ионы на его пути вздрагивает от неожиданного внимания. Формируется желоб, словно участок горной гряды решил сплющиться на глазах, и сигнал вливается в него. Электричество, танцуя, проходит по оптическому нерву и освещает примитивный мозг амфибии, преодолев бесконечный миллиметр.
Проследить молнию до источника. Вот он, в запутанном проводке на сетчатке: угасающее эхо единственного фотона. Одинокое квантовое событие, дотянувшееся до реального мира и моих машин. Неопределенность, обретшая плоть.
Я заставил это произойти, здесь, в своей лаборатории. Я просто смотрел. Если фотон испускается в лесу, и его никто не видит, он не существует.
Так работает мир: ничто не реально без чужих глаз. Даже субатомные частицы наших собственных тел существуют лишь в форме волн вероятности: нужен акт сознательного наблюдения на квантовом уровне, чтобы коллапсировать эти волны в нечто вещественное. Вся вселенная в основе нереальна, это бесконечная и полностью гипотетическая пустота, кроме нескольких пятнышек там, где мимолетный взгляд сгущает смесь.
И нет смысла спорить. Эйнштейн пытался. Бом пытался. Даже Шрёдингер, ненавистник кошек. Но наш мозг эволюционировал так, что не может справиться с пространством между атомов. Нельзя сражаться с цифрами: столетие запутанной квантовой математики не оставляет шансов здравому смыслу.
Многие люди до сих пор не могут этого принять. Они боятся того, что нет ничего реального, а потому утверждают, что реально все. Говорят, мы окружены параллельными мирами, столь же настоящими, как и наш собственный, пространствами, где мы выиграли Guerre de la Separatiste, а Хьюстонского Ада и вовсе не было, бесконечным успокаивающим изобилием альтернативных реальностей. Звучит глупо, но у людей нет выбора. Трюк с параллельными вселенными – это единственная последовательная альтернатива небытию, а оно их ужасает.
Мне же дает силу.
Я могу придавать реальности форму, просто посмотрев на нее. Любой может. Или могу отвести глаза, уважая ее личное пространство, оставив незримой и тотипотентной. От этой мысли у меня слегка кружится голова. Я даже забываю о том, как сильно отстаю, как сильно мне нужна направляющая рука Дженет, ведь здесь, внизу, в реальном мире, ничто не имеет значения.
Ничто не окончательно без наблюдателя.

* * *

Она впускает меня по первому звонку. Сегодня лифт ведет себя странно: открывается наполовину, закрывается, открывается снова, как алчущий рот. Я поднимаюсь по лестнице.
Дверь распахивается, когда я только заношу руку над звонком. Дженет стоит совершенно неподвижно и говорит:
– Он вернулся.
Нет. Даже сейчас вероятность слишком…
– Был прямо тут. И сделал это снова. – Ее голос абсолютно спокоен. Она запирает дверь, ведет по тенистому коридору.
– Он вошел внутрь? Как? Где он…
Серый свет заливает гостиную. Мы напротив стены, сбоку от окна. Я выглядываю за край занавески, на пустынную улицу.
Она машет рукой туда:
– Он был прямо там, сделал это снова. Снова…
С кем-то еще. Вот о чем она.
Черт…
– Она была такой глупой. – Пальцы Дженет вцепились в старую штору, то сжимаясь, то разжимаясь. – Прямо там, совсем одна. Тупая сука. Могла бы и понять, что с ней будет.
– Когда это случилось?
– Не знаю. Пару часов назад.
– А кто-нибудь… – спрашиваю я, так как, разумеется, не могу сказать: «А ты…»
– Нет, не думаю, что кто-то еще видел. – Она отпускает штору. – Она-то отделалась легко, можно сказать. Смогла уйти сама.
Я не спрашиваю, работают ли телефоны. Не спрашиваю, пыталась ли Дженет помочь, крикнула ли, бросила ли что-нибудь на улицу, впустила ли женщину внутрь после всего. Дженет – не дура.
В сгущающихся сумерках мерцает отдаленный мираж: кампус. Есть еще один оазис, чуть ближе, в Фолс-крик, и даже виднеется кусочек третьего, если наклонить голову. Все остальное серое, черное или полыхает оранжевым.
Гангрена охватывает тело. В живых осталось лишь несколько тканей.
– А ты уверена, что это был тот же самый человек? – спрашиваю я.
– Да какая на хер разница! – она кричит. Потом спохватывается, отворачивается. Сжимает кулаки.
И вновь смотрит на меня.
– Да, это был он. – Голос напряженный. – Я уверена.
А я вот совершенно не понимаю, что мне делать.
Хотя знаю, что надо чувствовать. Надо потянуться к ней всем сердцем, к любому, над кем так надругались. Действие должно быть автоматическим, бездумным. Неожиданно я вижу ее лицо, по-настоящему вижу, хрупкую маску контроля, балансирующую на грани полного разрушения; и вижу то, что готово вырваться наружу. Дженет никогда не была такой, даже в тот день, когда все произошло. Может, я просто не замечал. И я жду, что это зрелище на меня повлияет, переполнит любовью, или сочувствием, или даже жалостью. Ей нужно от меня хоть что-нибудь. Она – мой друг. Я же так ее зову. И я ищу хоть что-нибудь, не хочу казаться лжецом. Погружаюсь внутрь себя так глубоко, как могу, и не нахожу ничего, кроме страстного любопытства.
– Что мне сделать? Что ты хочешь? – спрашиваю я и едва слышу свой голос.
В ее лице что-то меняется:
– Ничего, Кит. Ничего. Я со всем должна справиться сама, понимаешь?
Я переминаюсь с ноги на ногу и думаю, не врет ли она сейчас.
– Я могу у тебя остаться на пару дней, – говорю, наконец. – Если хочешь.
– Разумеется. – Она смотрит в окно, и лицо ее безучастнее, чем прежде. – Как пожелаешь.

* * *

– Они потеряли Марс! – воет он и хватает меня за плечи.
Я знаю его в лицо, он сидит в кабинете через три двери от моей. Но имени вспомнить не могу, хотя… Крис, Крис как-то там… Флетчер. Да, точно.
– Все данные с «Викингов», – продолжает он, – из семидесятых, ну, ты знаешь. В НАСА говорили, что все заархивировано, говорили, что я могу все получить, нет проблем. И я весь свой дисер на них спланировал!
– И все потеряно? – Имеет смысл: файлы сейчас повреждаются в рекордных количествах.
– Нет, они точно знают, где все находится. Я могу спуститься и забрать их, когда захочу, – горестно произносит Флетчер.
– Так что…
– Все данные на больших магнитных дисках…
– Магнитных?
– …и, конечно, такие носители устарели уже лет на тридцать, и когда НАСА обновляло оборудование, про данные с «Викингов» они забыли. – Он бьет кулаком по стене и истерически хихикает. – И у них действительно есть вся информация, только доступа к ней нет. Да на всем континенте, наверное, сейчас нет настолько примитивного компа.
Я потом рассказываю об этом Дженет. Думаю, что она сейчас покачает головой, издаст какой-нибудь сочувствующий звук, «как плохо-то» или «как это ужасно». Но она не сводит взгляд с окна. Только кивает и говорит:
– Потеря информации. Прямо как со мной.
Я смотрю на улицу. Звезд не видно, разумеется. Только приглушенные янтарные отражения на облаках.
– Я даже не могу вспомнить, как меня насиловали, – продолжает Дженет. – Забавно, по идее такое-то событие должно застрять в памяти. И я знаю, что это случилось. Могу вспомнить контекст, что было после, собрать историю воедино, только вот само… событие пропало.
Я вижу только изгиб ее щеки и краешек улыбки. Она уже так давно не улыбалась. Кажется, прошло несколько лет.
– Ты можешь доказать, что Земля вращается вокруг Солнца? – спрашивает она. – Можешь доказать, что все именно так, а не наоборот?
– Что? – Я захожу слева по осторожной аккуратной орбите. Теперь вижу все лицо, гладкое, уже почти без отметин, похожее на маску.
– Ведь не можешь, да? А наверное, когда-то мог. Все стерто. Или утеряно. Мы все так много забыли…
Она спокойна. Я никогда не видел ее настолько спокойной. Это почти пугает.
– Знаешь, я думаю, через какое-то время мы начинаем забывать вещи так же быстро, как учим их, – замечает она. – Думаю, так было всегда.
– И почему ты так говоришь? – Я старательно держу нейтральную интонацию.
– Нельзя сохранить все, просто не хватит места. Как можно воспринять новое, не переписав старое?
– Да ладно тебе, Джен. – Я стараюсь перевести разговор в шутливое русло. – У нас что, в мозгах память заканчивается?
– Почему нет? Мы конечны.
Боже, да она серьезно.
– Не настолько. Мы до сих пор не знаем, что в принципе делает бо`льшая часть мозга.
– Может, и ничего. Как и наша ДНК, может, там в основном мусор. Помнишь, когда они нашли…
– Помню.
Я не хочу слышать о том, что там нашли, так как стараюсь забыть об этом уже много лет. Ученые нашли полностью здоровых людей, у которых практически не было мозговой ткани. Они нашли людей, живущих среди нас, с головами, заполненными спинномозговой жидкостью, которые обходились тонким слоем нервных клеток там, где должен был находиться мозг. Эти люди выросли, стали инженерами, учителями, прежде чем выяснили, что вообще-то должны были стать овощами.
Ответов так и не нашли. А искали очень пристально. И даже, насколько я слышал, сделали какие-то успехи, прежде чем…
Потеря информации, говорит Джен. Ограниченный объем памяти. Она все еще улыбается мне, озарение сверкает в глазах головокружительным сиянием. Но я вижу то, что видит она, и не понимаю, чему Джен радуется. Вижу, как расширяются две сферы, одна внутри другой, и внутренняя побеждает. Чем больше я узнаю, тем больше теряю, мое собственное ядро распадается изнутри. Все основы растворяются: откуда я на самом деле знаю, что Земля кружится вокруг Солнца?
Почти вся моя жизнь – это акт веры.

* * *

Мне еще полквартала до зоны безопасности, когда он сваливается на меня из окна второго этажа. Мне везет: он выдает себя звуком по пути вниз. Я вовремя выворачиваюсь. Мы задеваем друг друга, и он тяжело шлепается об асфальт, подвернув лодыжку.
Технически пистолеты до сих пор вне закона. Но я вытаскиваю свой и стреляю грабителю в живот, пока он не очухался.
Какое-то движение. Неожиданно слева показывается женщина, большая, ростом почти с меня, лицо угрюмое, жесткое, стоит там, где еще секунду назад был только тротуар. Руки держит в карманах порванного пальто. Кажется, в одной что-то сжимает.
Пушка или блеф? Частица или волна? Дверь номер один или номер два?
Я направляю пистолет в ее сторону. Изо всех сил пытаюсь выглядеть как человек, который не потратил только что последний патрон. На одну безумную секунду думаю: не важно, что случится здесь, умру я или выживу, может, действительно существует параллельная вселенная под каким-то невозможным углом, где все в порядке.
Нет. Ничего не происходит без наблюдателя. Может, мне просто стоит посмотреть в другую сторону…
Она исчезла, ее проглотил тот же переулок, что отрыгнул до того. Я переступаю через клокочущее нечто, извивающееся на тротуаре.
– Тебе тут оставаться нельзя, – говорю я Дженет, добравшись до убежища. – И неважно, сколько там вольт вкачивают в ваше ограждение, это место небезопасно.
– Естественно, – говорит она. Включила телевизор на Шестой канал, рупор самого Господа вещает без всяких помех и накладок; у возрожденцев на орбите есть спутник, и эта тупая железяка никогда не выходит из строя.
Дженет, правда, на экран не смотрит. Просто сидит на софе, подтянув колени к подбородку, и глядит в окно.
– На кампусе охрана лучше, – продолжаю я. – Мы можем отвести для тебя комнату. И ездить на работу не надо.
Дженет не отвечает. На экране говорящая голова дает лекцию об Отравленных плодах Светской науки.
– Джен…
– У меня все нормально, Кит. Внутрь еще никто не прорвался.
– Но прорвется. Им всего-то надо набросить на ограждение какой-нибудь резиновый коврик, и все – первая линия обороны сдана. Рано или поздно они взломают коды к главным воротам, или…
– Нет, Кит. Для этого нужно слишком много спланировать.
– Джен, да я говорю тебе…
– Кит, в мире больше нет организованности. Ты что, не заметил?
Несколько слабых взрывов эхом раздаются снаружи.
– Заметил.
– За четыре последних года, – она говорит так, словно я и рта не открыл, – все паттерны, все закономерности просто… рассыпались. Последнее время ничего толком нельзя предсказать, понимаешь? Но даже когда видишь итог, ничего поделать с ним не можешь.
Она бросает взгляд на телевизор, где голова объясняет, что эволюция противоречит Второму закону термодинамики.
– Даже забавно, – говорит Дженет.
– Что?
– Все. Второй закон. – Она машет рукой в сторону экрана. – Энтропия нарастает, порядок превращается в хаос. Тепловая смерть Вселенной. Вот эта вся фигня.
– Она, по-твоему, забавная?
– Я хочу сказать, что жизнь, если посмотреть на нее с точки зрения физики, штука довольно жалкая. Чудо, что она вообще зародилась.
– Эй. – Я пытаюсь обезоруживающе улыбнуться. – Ты сейчас говоришь как креационистка.
– Ну, в каком-то смысле они правы. Жизнь и энтропия ладят плохо. В длительной перспективе уж точно. Эволюция – это просто… акт фиксации, понимаешь?
– Понимаю, Джен.
– Весь этот поток, он с ревом несется через пространство и время, разрывая все вокруг. И иногда в завихрениях, в крохотных заводях зарождаются небольшие очаги информации, иногда они становятся достаточно сложными, просыпаются и начинают блеять о том, что могут невозможное. Только долго им не протянуть. Для борьбы с течением нужно слишком много энергии.
Я пожимаю плечами:
– Ты сейчас ничего нового не сказала, Джен.
Она с трудом улыбается, рот еле заметно кривится в усталой усмешке.
– Думаю, ты прав. Экзистенциализм для самых маленьких, да? Просто сейчас все вокруг такое… голодное, понимаешь, о чем я?
– Голодное?
– Люди. Да и вся биологическая жизнь в целом. Сеть. В том и проблема со сложными системами: чем затейливее они становятся, тем усерднее энтропия хочет их разрушить. И нам нужно все больше и больше, чтобы не разлететься на куски.
Она смотрит в окно:
– Может, чуть больше, чем у нас сейчас есть.
Дженет склоняется вперед, направляет пульт в сторону телевизора.
– Ты прав, конечно. Ничего нового я не сказала.
Улыбка блекнет. Не уверен, что приходит ей на смену.
– Просто раньше до меня это не доходило, понимаешь?
Наверное, усталость.
Она жмет кнопку. Голова лектора меркнет, тонет во тьме, прерванная на полуслове. Секунду посередине экрана мерцает упрямая белая точка.
– Полетел. – В голосе Дженет слышится то ли ирония, то ли усталость. – Смыли, как не бывало.

* * *

Дверная ручка легко вращается в моей руке, по часовой стрелке, против. Не заперто. Где-то за стеной смеется телевизор.
Я открываю дверь.
Оранжевый свет наискосок рассекает пол, в дальнем углу гостиной упала лампа. Кровь Дженет повсюду, свертывается на полу, пятнает стену липкими ручейками, тонкими темными псевдоподиями, которые застывают намертво, ползя вниз.
Нет.
Я открываю дверь.
Она продвигается на пару сантиметров, затем застревает. С другой стороны что-то поддается, потом вновь возвращается на место, как только я перестаю толкать. Ее рука видна сквозь щель, она лежит на полу, ладонью вверх, пальцы слегка сжаты, как конечности мертвого насекомого. Я снова налегаю на дверь; пальцы безжизненно елозят по дереву.
Нет. Только не это.
Я открываю дверь.
Они в комнате. Все четверо. Один сидит на диване, смотрит телевизор. Второй прижал ее к полу. Третий насилует. Четвертый стоит, улыбаясь, в коридоре и машет мне рукой, обернутой в изоленту, иззубренной кляксой, утыканной гвоздями и осколками стекла.
Ее глаза открыты. Она не издает ни звука.
Нет, нет, нет.
Это всего лишь вероятности. На самом деле я ни одну из них еще не видел. Они еще не случились. Дверь по-прежнему закрыта.
Я ее открываю
Волна коллапсирует.
И победитель…
Нет победителя. Это даже не ее квартира. Это наш кабинет.
Я на кампусе, в безопасности за бетоном, покрытым слоистым углепластиком, под надзором вооруженных патрулей и полуразумных систем безопасности, которые иногда даже исправно работают. Я не буду звонить Дженет, даже если телефоны сегодня работают. Я отказываюсь прыгать в эти мрачные миры, которые даже не существуют.
Я ее не теряю.

* * *

Ее стол пустует уже две недели. Бетонная стена рядом, некрашеная и без окон, усеяна ностальгическими графиками и распечатками: популяционные циклы, фрактальные вторжения в кривые Рикера, записка от руки, напоминающая, что «Все тавтологии – это тавтологии».
Я не знаю, что происходит. Мы меняемся. Она меняется. Ну, разумеется, ты, дебил, ее изнасиловали, как после такого можно не измениться? Но нападение, кажется, было лишь катализатором, триггером какой-то трансформации, идущей прямо сейчас, таинственной и непонятной. Дженет как будто закуклилась, и там внутри что-то происходит, я вижу лишь размытые движения, но деталей не разглядеть.
Она так мне нужна. Нужна ее способность привносить порядок во Вселенную. Нужно ее страстное желание низвести все до тривиальности. Ни один результат ее не удовлетворял, все всегда было слишком приблизительным, каждое решение она бросала мне в лицо со словами: «Да, но почему?» Я как будто работал с двухлетним ребенком.
Я же всегда был паразитом. И сейчас словно ослеп на один глаз.
Наверное, тут крылась ирония. Кит Эллиот, квантовый физиолог, который видел бесконечные вероятности в простейших единицах материи; Дженет Томас, теоретик катастроф, которая сводила целые экосистемы к нескольким строчкам компьютерного кода. Мы должны были убить друг друга. Но почему-то такая комбинация работала.
Боже! Когда я стал говорить в прошедшем времени?

* * *

На телефоне сообщение, ему уже часов десять. Невозможное случилось: полиция кого-то поймала, подозреваемого. Его фото в файлах, приложенных к сообщению.
Он слегка походит на меня.
– Это он? – спрашиваю я Дженет.
– Не знаю. – Она даже не отворачивается от окна. – Я не смотрела.
– Да почему нет? Может, это он и есть! Тебе даже из квартиры выходить не надо, просто перезвони им, скажи: да или нет. Джен, что с тобой происходит?
Он склоняет голову набок и говорит:
– Я думаю. У меня открылись глаза. Все вроде бы стало обретать некое подобие смысла…
– Боже, Дженет, тебя изнасиловали, а не окрестили!
Она подтягивает колени к подбородку, начинает раскачиваться вперед-назад. Своих слов мне уже не вернуть.
Но я все равно пытаюсь:
– Джен, прости. Просто… Я не понимаю, тебе, кажется, сейчас вообще на все плевать…
– Я не выдвигаю обвинений. – Она качается, качается. – Никому. Это была не его вина.
У меня нет слов.
Она оглядывается через плечо:
– Энтропия нарастает, Кит. Ты об этом знаешь. Каждый акт случайного насилия помогает Вселенной закончиться.
– Да о чем ты говоришь-то? Какой-то урод намеренно напал на тебя!
Она пожимает плечами, снова уставившись в окно:
– Ну да, есть и разумная материя. Только это не избавляет ее от законов физики.
И теперь я вижу: вижу в этом безумном отпущении грехов, в спокойствии и принятии, что слышатся в ее голосе. Метаморфоза завершена. Мой гнев испаряется. Остается тошнотворное чувство, названия которому не подобрать.
– Джен, – говорю я тихо, очень тихо.
Она поворачивается, смотрит мне прямо в лицо, и нет в ее взгляде никакого утешения.
– «Все рушится; основа расшаталась. Мир захлестнули волны беззаконья».
Почему-то стихотворение кажется знакомым, но я не могу… не могу…
– Что, ничего? Ты и Йейтса забыл? – Она грустно качает головой. – Ведь мне рассказал о нем ты.
Я сажусь рядом с ней. Касаюсь ее, в первый раз. Беру за руки.
Она не смотрит на меня. Но, кажется, не возражает.
– Ты скоро все забудешь, Кит, очень скоро. Ты забудешь даже меня.
И тут она переводит взгляд на меня и видит что-то, из-за чего еле заметно улыбается:
– Знаешь, в каком-то смысле я тебе завидую. Ты до сих пор в безопасности. Ты так пристально глядишь на все вокруг, что не видишь практически ничего.
– Дженет…
Но она, кажется, уже забыла обо мне.
Потом она убирает руки из моих ладоней, встает. Ее огромная тень, отбрасываемая оранжевым светом настольной лампы, угрожающе нависает над дальней стеной. Но пугает не она, а ее лицо: спокойное, чистое.
Дженет кладет мне руки на плечи:
– Спасибо, Кит. Без тебя я бы не смогла пройти через это. Но сейчас у меня все хорошо, и думаю, мне пора разобраться во всем самой.
В желудке у меня открывается дыра.
– У тебя не все хорошо, – говорю я, но не могу сдержать дрожь в голосе.
– Все прекрасно, Кит. Я не вру. Я действительно чувствую себя гораздо лучше, чем… в общем, давно я так хорошо себя не чувствовала. Ты можешь идти, не беспокойся.
Я не могу, не могу.
– Ты ошибаешься, я уверен. – Надо, чтобы она говорила. А я должен сохранять спокойствие. – Ты, может, этого не видишь, но я думаю, тебе одной пока оставаться не стоит, ты не можешь это сделать…
Она моргает:
– Что сделать, Кит?
Я пытаюсь ответить, но трудно, так трудно, я даже не знаю, что хочу сказать, я…
– Я не могу тебя бросить. – Слова вылетают совершенно неожиданно. – Это же мы, Дженет, мы против всего мира. Я без тебя не справлюсь.
– Так и не пытайся.
Это настолько глупо звучит, настолько внезапно, что я не нахожусь с ответом.
Она поднимает меня на ноги:
– Это неважно, Кит. Мы изучаем чувствительность сетчатки у саламандр. Всем наплевать на наше исследование. Да и зачем кому-то о нем думать? Зачем думать нам?
– Ты знаешь, что дело не только в саламандрах, Дженет! Это квантовая нейрология, это природа сознания, это…
– Знаешь, все это так жалко. – Ее улыбка такая нежная, голос такой добрый, что я даже не сразу понимаю, о чем она говорит. – Ты можешь изменить фотон то там, то тут, а потому говоришь себе, что у тебя есть над чем-то власть. Но у тебя ее нет. У людей вообще власти нет. Все просто стало слишком сложным, это всего лишь физика…
У меня горит рука. На щеке Дженет неожиданно расцветает белое пятно в форме моей ладони, прямо у меня на глазах оно краснеет.
Она прикасается к коже:
– Не беспокойся, Кит. Я знаю, как ты себя чувствуешь. Я знаю, как все себя чувствуют. Мы так устали плыть против течения…
Я вижу ее, она ликует.
– Тебе нужно отсюда уйти, – говорю я, пытаясь перекричать ее радость. – Тебе лучше переехать на кампус. Я тебя поддержу, пока тебе не станет лучше…
– Шш-ш-ш, – она прикладывает палец к моим губам, ведет меня по коридору, – я справлюсь, Кит. И ты справишься. Поверь мне. Это все только к лучшему.
Она протягивает руку и открывает дверь.
– Я люблю тебя, – впопыхах произношу я.
Она улыбается, словно понимает.
– Прощай, Кит.
Потом отворачивается и уходит в комнату. Оттуда, где я стою, видна часть гостиной. Дженет снова смотрит в окно. Пламя пожаров окрашивает ее лицо, она становится похожей на мученицу. По-прежнему улыбается. Проходит пять минут. Десять. Кажется, Дженет даже не понимает, что я все еще тут, возможно, она обо мне уже забыла.
Когда я собираюсь уходить, она начинает говорить. Я оборачиваюсь, но ее взгляд все еще прикован к каким-то руинам за стеклом, а слова предназначены не мне:
– …и что за чудище…
Кажется, она говорит именно это, но потом начинает шептать, и мне уже ничего не слышно.

* * *

Когда новости доходят до кафедры, я пытаюсь, безуспешно, держаться подальше от других. Они не знают никого из ее близких, поэтому начинают изливать все свое сочувствие на меня. Кажется, Дженет многим нравилась. Я об этом не знал. Коллеги и соперники похлопывают меня на спине, как будто мы с Дженет были любовниками. «Иногда такое случается», – говорят они, словно делятся каким-то глубоким озарением. Это не твоя вина. Я терплю их соболезнования так долго, как могу, а потом говорю, что хочу побыть один. Это, по их мнению, понять можно; и теперь костяшки жжет после внезапного столкновения плоти и стекла, теперь я свободен. Я ныряю в микроскоп и бегу, бегу, погружаясь все глубже и глубже в реальный мир.
Я всегда был лучше других. Проводил тут, внизу, так много времени, прижавшись носом к квантовому интерфейсу, принимая неопределенность, которая большинство людей свела бы с ума. Но мне здесь не комфортно, никогда не было. Я просто слишком сильно боюсь мира снаружи.
Там, за окнами, все происходит окончательно, ничего не изменить. Дженет умерла, и это навсегда. Я больше никогда ее не увижу. Здесь, внизу, такого случиться не может. Здесь возможно все. Дженет и жива, и мертва; я помог ей и не помог; у родителей появляются дети, монстры и не появляется никто. Все, что может быть, существует. Внизу я, оседлав волну вероятностей, вижу нескончаемое поле возможностей, где любое решение обратимо. И так будет всегда.
Надо только не открывать глаза.

Косвенный ущерб

Беккер эвакуировали за восемь минут, трупы оставили на песке, с ними разберутся падальщики, которых еще не прикончило Шестое вымирание. Мансин затащил ее в «Сикорски» и тут же попытался отрубить аугменты; Ведомый развернулся, зафиксировал цель, уже начал бой – и все за полсекунды, страшно, штаны обмочить можно, – но тут – лучше поздно, чем никогда, – загрузились наконец макросы распознавания образов и успокоили его. Кто-то вставил плагин прямо между лопатками Беккер; в ее голове открылись беспроводные шлюзы, Бланш прямо из кокпита, с безопасного расстояния, отправил протезы на боковую. Миниганы, осунувшись, замерли на плечах Беккер, словно конечности под наркозом, из стволов все еще сочились тонкие струйки дыма.
– Капрал. – Перед ее лицом кто-то защелкал пальцами. – Капрал, вы меня слышите?
Беккер моргнула:
– Они… это же были люди.
Она так подумала, по крайней мере. Увидела-то лишь тепловые сигнатуры: яркие цветовые пятна во тьме. Поначалу у них были руки и ноги, но потом силуэты размазало, они превратились в тусклые радуги, переливающиеся, как масло.
Мансин ничего не сказал.
Абемама исчез вдали, полоса печеного коралла, омытая инфракрасным сиянием: солнечные лучи вчерашнего дня снова просочились на небо. Бланш переключил режим, и гало исчезло: ночное зрение ослепло, уши оглохли, не слыша ни единой волны, кроме обыкновенного человеческого диапазона; все чувства вновь деформировались до плоти и крови.
Вот только курс неверный. Прежде чем пала тьма, капрал заметила что-то странное.
– Мы не летим на Бонрики?
– Мы летим, – ответил сержант. – А ты летишь домой. Стыковка в Арануке. Мы эвакуируем тебя прежде, чем тут все полыхнет.
Беккер чувствовала, как Бланш возится у нее в мозгах, сливает операционные логи. Она попыталась залезть в поток, но он ее тут же выбросил. Капрал не знала, что машины сейчас высасывали из головы. Не знала даже, что там останется, когда ее снова пустят внутрь.
Правда, это не имело значения. Беккер навряд ли сумела бы выскоблить воспоминания из памяти, даже если бы постаралась.
– Это были противники, – пробормотала она. – Как иначе они вообще там оказались, в смысле… кем еще они могли быть? – И секунду спустя: – Кто-нибудь…
– Никто не выжил, ты же у нас сверхчеловеческая машина смерти, – встрял в разговор Окоро с противоположной стороны кабины. – Они даже не были вооружены.
– Рядовой Окоро, – сухо сказал сержант, – закройте пасть.
Все они сидели с противоположной стороны кабины, не считаясь с оптимальным распределением веса во время полета: Окоро, Перри, Флэннери, Коул. Все без аугментаций. Таких, как Беккер, было мало, один киборт на три или четыре кампании, если позволял бюджет, а политики достаточно разогрелись. Капрал привыкла к брюзжанию: как только всплывала эта тема, все сразу начинали изображать из себя бесконечно крутых спецов, закатывать глаза от космической несправедливости того, что счастливый билет выпал фермерской дочке из захолустного Ред-Дира, чтоб его. Их скулеж ее особо не волновал. Несмотря на чепуху и браваду, она никогда не видела в глазах солдат ничего, кроме белой зависти.
Правда, Беккер была не уверена в том, что видит в них сейчас.

* * *

Восемь тысяч километров в воздушном пространстве Канады. Еще четыре до Трентона. В общем четырнадцать часов на КС-500, который армейцы сумели выцарапать из ООН в срочном порядке. Казалось, что все сорок: каждая минута без сна, в безжалостной яви, каждая секунда как мучительный разбор полетов. Беккер сейчас все бы отдала, чтобы отрубиться хоть ненадолго – заснуть, не слышать монотонный, бесконечный рев турбовинтов, не видеть постепенного прояснения неба, где черный цвет превращался в серый, а потом в издевательски-радостный голубой – но такого аугмента ей не поставили.
Бланш, приложение иного сорта, весь путь домой от нее не отходил. Обычно он и пяти минут не мог провести без того, чтобы не сунуть нос в Беккер, подкручивая ингибитор там или интерфейс тут, постоянно стараясь срезать время ожидания на пару миллисекунд. В этот же раз он просто сидел, уставившись в переборку, или в окно, или на грузоподъемные стропы, звякающие о фюзеляж. Такпад, который дергал Беккер за ниточки, спокойно лежал у Бланша на коленях. Может, ему сказали держаться подальше, оставить место преступления нетронутым, пока в дело не вступят криминалисты-айтишники.
А может, он просто был не в настроении.
– Ты же сама понимаешь, такова жизнь.
Беккер взглянула на него:
– Что?
– Нам повезло, что это не случилось пару месяцев назад. Половину из этих убогих островков уже затопило, жители остальных готовы перерезать соседям глотки за парочку сухих гектаров и несколько трансгеников. Еще эти долбаные китайцы только и ждут предлога протянуть руку помощи, так сказать, – Бланш хмыкнул. – Можешь называть это миротворчеством. Если у тебя особо больное чувство юмора.
– Да уж.
– Какая жалость, что мы не американцы. Они даже договоры не подписывали, делают, что хотят. – Бланш опять хмыкнул. – Может, там теперь и фашистская дыра, но они хоть не уступают всякий раз, когда кто-нибудь начинает вопить о «военных преступлениях».
Она знала, что он просто старается ее подбодрить.
– Поганые правила боя, – проворчал Бланш напоследок.

* * *

Все восемь часов после приземления она провела у программистов: каждый аугмент протестировали так часто, что они чуть не расплавились, каждый протез разобрали до винтиков, пока мясо, подключенное к ним, сидело молча и все крики держало внутри. Ей дали четыре часа на сон, хотя встроенная система могла вычистить усталость прямо из крови, отрегулировать аденозин и мелатонин так точно, что Беккер даже не зевнула бы до тех пор, пока не рухнула бы замертво от остановки сердца. Но вы пока поспите, сказали Беккер: у нас тут расписания, и других людей из-за океана привозят.
Ей сказали не беспокоиться. Сказали, что она не виновата. Дали пропранолол, чтобы она с большей охотой им поверила.
Четыре часа, лежа на спине, глядя в потолок.
Вот она здесь: душа в полумире отсюда, тело застряло в комнате без окон, с трех сторон обитой дубовыми панелями, а четвертая стена кишела светящимися картами и тактическими дисплеями. И она смотрела, как там поживает враг, что делает, когда не подкрадывается к боевому киборгу посреди ночи.
– Они рыбачили, – сказал офицер по связям с общественностью.
– Нет, – ответила Беккер, а какая-то подсознательная программа автоматически добавила: – Сэр.
Военный юрист – Эйсбах, так ее звали – покачала головой:
– У них в шлюпках были снасти, капрал. Крючки, ведра с наживкой. Никакого оружия.
Генерал, стоявший позади, – приехал прямиком из штаб-квартиры в Оттаве, решила Беккет, хотя формально их не представили – уткнулся в такпад и пока ничего не говорил.
Капрал помотала головой:
– Там нет рыбы. В Полинезии каждый риф окислился еще двадцать лет назад.
– И мы сделаем на это акцент, – продолжила Эйсбах. – Нельзя винить систему за то, что она не распознает профили, которых в зоне просто не должно существовать.
– Но как они…
– Традиция, наверное, – пожал плечами пиарщик. – Что-нибудь культурное. Мы проверяем местные общественные организации, но пока никто из них ответственности на себя не взял. Чтобы они там ни делали, санкции ООН явно не получали.
– Мы не зафиксировали их приближение, – вспомнила Беккер. – Ни визуального сигнала, ни звуков… В смысле, как вообще пара лодок смогла подкрасться к нам так незаметно? Они должны были пользоваться какой-то стелс-техникой, вот почему Ведомый среагировал… В смысле, они появились будто из ниоткуда.
Почему так сложно? Ведь аугменты обычно не давали ей пойти вразнос, смешивали правильный коктейль, чтобы она сохраняла спокойствие и хладнокровие даже в самых смертельных ситуациях.
Правда, они же по идее должны были отличить невооруженных гражданских от военных…
Юрист кивнула:
– Ваш механик. Специалист э-э-э…
– Бланш, – послышался голос единственного гражданского в комнате, который незаметно притулился рядом с растениями в горшках. Беккер взглянула на него; он улыбнулся ей – еле заметно, но профессионально.
– Специалист Бланш, да. Он подозревает, что во всем виноват какой-то сбой системы.
– Я бы никогда не выстрелила, если…
Конечно, она имела в виду, что в принципе никогда бы не выстрелила.
«Ну что ты сразу в штаны наложила, Беккер? Месяц назад ты разобралась с Куан Чжаном без прикрытия и поддержки, даже не вспотела. А теперь тебе надо всего-то постоять рядом с этим треклятым филодендроном и не разрыдаться».
– В такого рода ситуациях… несчастные случаи естественны, – с грустью признал пиарщик. – Дроны неправильно распознают цели. Автодоты принимают гражданских за солдат неприятеля. Технология несовершенна. Иногда сбоит. Все просто.
– Так точно, сэр.
Размазанные радуги, кровоточащие в ночи.
– Пока логи подтверждают версию Бланша. Через пару дней будем знать наверняка.
– У нас нет пары дней. К сожалению.
Генерал провел пальцем по такпаду. На боевой стене за ним расцвела новостная трансляция без звука: Палата общин, прямая трансляция. Члены оппозиции встают, произносят речи, садятся. Члены администрации из правящей партии на другой стороне прохода также встают и садятся. Двухъярусный аттракцион кротов, лениво выскакивающих из норок.
Генерал спросил, так и не отрывая взгляда от такпада:
– Вы знаете, о чем они говорят, капрал?
– Нет, сэр.
– Они говорят о вас. С инцидента прошло меньше полутора дней, а они уже обсуждают его во время правительственного часа.
– Это мы…
– Нет, не мы. Была утечка.
Он замолк. Позади него политики с бегающими глазками, контуженные от напора оппозиции, верной Ее Величеству, заикались и блеяли. Кресло министра обороны, как заметила Беккер, пустовало.
– Мы знаем, кто слил информацию, сэр?
Тот покачал головой:
– Многие могли перехватить одно или даже несколько наших сообщений. А вот тех, кто мог бы их расшифровать, гораздо меньше. Я бы не хотел предполагать, что это кто-то из наших, но мы не можем отмести такую возможность. В любом случае… – Он глубоко вздохнул. – Мечтам разобраться в инциденте исключительно нашими средствами пришел конец.
– Так точно, сэр.
Генерал поднял глаза и посмотрел на Беккер:
– Я хочу заверить вас, капрал, что никто здесь не вынес никакого суждения относительно потенциальной… виновности. Мы изучили телеметрию, расшифровки, протоколы; дефектологи все еще проверяют результаты, но пока у нас нет свидетельств сознательного причинения ущерба с вашей стороны.
«Сознательного, – отрешенно заметила Беккер. – Не намеренного. Сознательного». Было время, когда такое различие даже не пришло бы ей в голову.
– Так или иначе, теперь нам придется поменять стратегию. Из-за утечки было решено, что мы привлечем общественность. Решительные действия и призвания к национальной безопасности только еще больше выставят нас в дурном свете, а после заварухи на Филиппинах мы не можем себе позволить даже намека на выгораживание и утаивание реального положения дел. – Генерал вздохнул. – Такова, по крайней мере, позиция министра.
– Понятно, сэр.
– Следовательно, было решено – и я приношу извинения, что мы вовлекаем вас в это дело, так как вы на такое не подписывались, – было решено сделать первый шаг, захватить инициативу. Взять освещение инцидента под свой контроль. То есть сделать вас доступной для интервью, показав таким образом, что нам нечего скрывать.
– Интервью, сэр?
– Вы будете сотрудничать по этому поводу с мистером Монаханом. – Гражданский тут же вышел на передний план. – Его фирма доказала свою полезность в вопросах… контакта с общественностью.
– Бен. Просто Бен. – Монахан правой рукой поздоровался с Беккер, а левой протянул ей карточку: надпись «Оптический нерв» мерцала над ползущей лентой благожелательных отзывов от клиентов. – Я понимаю, насколько хреново все выглядит, капрал. Полагаю, вам сейчас в последнюю очередь хочется выслушивать мнение какого-то высокооплачиваемого консультанта по имиджу. Я прав?
Беккер сглотнула, кивнула и убрала руку. На ее плечах бились фантомные крылья.
– Есть и хорошие новости. Прикрывать ничего не надо. Я здесь не для того, чтобы сделать из говна конфетку, – что приятно, хоть какое-то разнообразие, – я здесь для того, чтобы наружу вышла именно правда. Как вы сами понимаете, существует немало лиц, которые заинтересованы исключительно в реализации своих целей, а то, что реально произошло, их не волнует.
– Это я понимаю, – тихо сказала Беккер.
– Вот эта личность, например. – «Просто Бен» постучал по своим часам, стерев парламент со стены; вместо политиков появилась женщина, рост примерно метр семьдесят, чернокожая, волосы настолько короткие, что стрижка похожа на армейскую. На картинке она словно падает; несомненно, к этому причастен офицер конной полиции, лица которого не видно из-за шлема. Он схватил ее за левую руку. Оба танцуют на фоне хоровой линии протестующих и дронов-умиротворителей. – Амаль Сабри, – начал рассказ Монахан. – Журналист-фрилансер, на хорошем счету у левых благодаря своей работе по защите прав человека. Уроженка Сомали, но еще ребенком иммигрировала в Канаду. Родной город – Беледуэйне. Никаких ассоциаций, капрал?
Беккер покачала головой.
– Воздушно-десантный полк? 1992?
– Извините. Нет.
– Ладно. Тогда скажем так: у нее есть еще одна причина не доверять канадским военным.
– Это последний человек, который будет нас защищать, – заметила Эйсбах.
– Именно, – кивнул Монахан. – Вот почему я дал ей эксклюзив.

* * *

Они вступили в бой на нейтральной территории по предложению Сабри, что с неохотой одобрило военное командование: в кафе на террасе, где-то посередине Лэйтон-тауэр в Торонто, с видом на Лэйкшор. Терраса выступала из здания, как трутовик, паря над беспилотниками, летающими внизу.
«У нее чуть ли не патологическая эмпатия к жертвам, – Монахан перечислял слабые места Сабри так, словно отрывал лапки пауку. – Сердце тает от бездомных кошечек, бельчат с раком; кровь кипит при виде побитых женщин, подавляемых меньшинств, да и любого, кто оказался не с того конца стрекала. Ее ярость не показушна, она не разменивается на микроагрессию. Достаточно умна, бережет себя для крупных дел. Поэтому все еще ораторствует на крупных каналах, пока остальные из бригады бешеных дерутся за куски на микроблогах».
С высоты в двадцать этажей пешеходы походили на муравьев. Для Беккер они так и останутся такими маленькими: она сюда прилетела и улетит так же, уступка тем, кто предпочел бы провести это интервью в более контролируемых условиях. Тем, кто, по правде говоря, и вовсе попытался бы избежать подобного разговора. То, что они передали столько управления сторонней компании, много говорило о репутации «Оптического нерва» в области антикризисных мер.
«Если она посмотрит на тебя как на жертву – а ты именно жертва, – мы сможем превратить ее из агитатора в чирлидера. Если выставишь свои аугменты как орудие патриархата, уже к десерту станешь ее задушевной подругой».
А может, это много говорило о безнадежности ситуации, раз оптимальной стратегией сочли настолько отчаянный план.
«А вот и она», – пробормотал Монахан в ее левом виске, но Беккер уже зафиксировала цель: та окопалась за столиком рядом с ограждением. По эту сторону цветы и закуски; по другую – восьмидесятиметровый обрыв и верная смерть. Ведомый, без клыков, но по-прежнему недоверчивый, посылал тревожные сигналы культям ампутированных орудий.
Увидев Беккер, Амаль Сабри встала.
– Вы выглядите… – начала она.
«Как дерьмо».
Беккер не спала уже три дня. Со стороны это не должны были заметить; киборги не устают.
– В смысле, – спокойно продолжила Сабри, – я думала, что аугменты будут заметнее.
Огромные крылья, торчащие из спины, что насылают гнев Господень. Капрал Нандита Беккер, ангел смерти.
– Обычно так и есть. Но их сняли.
Руки для приветствия никто не протянул. Женщины сели.
– Наверное, им пришлось. Если только вы не спите стоя. – Тут в голову журналистки явно пришла забавная мысль. – Вы же спите?
– Я – киборг, мисс Сабри. А не пылесос.
Вот, неожиданная вспышка раздражения, яркая искра на огромной черной равнине. После всех этих унылых и беспросветных часов бодрствования Беккер даже обрадовалась ей.
Будь дружелюбной. Давай понемногу. Не заставляй ее скалить зубы.
Хорошо.
Беккер повернулась в кресле, склонила шею так, чтобы журналистка смогла увидеть вершину черной эмалированной сороконожки, прикрепленной к позвоночнику.
– Укрепления на спине и трубчатых костях для переноски грузов. Мышечные накладки, почти двадцать джоулей на кубический сантиметр. – Машинальное перечисление спецификаций почти успокаивало. – Термоэлементы на более чем семьдесят процентов под большинством…
Понемногу, капрал.
– В общем, – Беккер пожала плечами, выпрямилась, – бо`льшая часть аугментов внутри. А остальное подключается к разъемам – и вперед. – Она перевела дух, перешла к теме: – Я должна сразу сказать вам, что у меня нет полномочий говорить о деталях миссии.
Сабри пожала плечами:
– А я о них спрашивать не буду. Я хочу поговорить о вас. – Она постучала по меню, заказала креветки и пиво. – А вы что будете?
– Спасибо. Я не голодна.
– Разумеется. – Журналистка взглянула на Беккер. – Но вы же едите? У вас пищеварительная система сохранилась?
– Нет. Меня подключают к розетке, – улыбнулась капрал, показав, что шутит.
Вот, ты уже понимаешь, как надо.
– Рада, что вы все еще можете смеяться. – Лицо Сабри неожиданно окаменело.
Черт. Попались на пустом месте.
Левую ладонь неожиданно забила дрожь. Беккер убрала руки со стола, положила их на колени.
– Хорошо, – наконец сказала Сабри. – Давайте начнем. Должна заметить, что я очень удивилась, когда Спецвойска позволили мне поговорить с вами. Обычно в таких случаях они отказываются от комментариев, подчеркивают свою важность, а потом ждут, пока в луч прожектора не попадет какая-нибудь знаменитость.
– Я всего лишь следовала приказам. – Тик в ладони Беккер не проходил. Она сжала пальцы в замок.
– Тогда поговорим о том, о чем вы можете говорить, – продолжила Сабри. – Как вы себя чувствуете?
Беккер моргнула:
– Простите?
– О том, что случилось. О вашей роли в инциденте. Как вы себя чувствуете?
Будь честной.
– Ужасно я себя чувствую, – ответила она, голос был спокойным, но Беккер едва держалась. – А как мне еще себя чувствовать?
– Ужасно, – признала Сабри. Она выдержала паузу, прежде чем надавить снова. – По официальной версии, это был сбой в системе.
– Следствие еще не завершено, – тихо сказала Беккер.
– И все-таки. Так говорят источники. Стреляли аугменты, а не вы. Никакого преступного умысла.
Кляксы ложного цвета, расползающиеся по песку.
– Вы чувствуете, как будто вы сами убили их?
«Говори правду», – прошептал Монахан.
– Я… часть меня, да. Возможно.
– Говорят, что аугменты не могут сделать ничего, чего бы не сделали вы сами. Они просто все совершают быстрее.
Шесть человек решили порыбачить в пустом океане. Чушь какая-то.
– Вы это так понимаете? – Сабри решительно наступала. – Мозг решает, что делать, прежде чем понимает, что все решено?
Беккер с трудом сосредоточилась, с трудом кивнула. Даже так она казалась неуверенной, хотя журналистка вроде бы не заметила этого.
– Это как… как пузырь, поднимающийся со дна озера. Мы не видим его, пока он не доберется до поверхности. А аугменты видят… причем почти сразу.
– И как вы себя чувствуете в этот момент?
– Я чувствую… – Беккер засомневалась.
Честность, капрал. Вы – молодец.
– Словно у тебя за плечами есть хороший ведомый, помощник, и он всегда прикроет спину. Разберется с угрозой, которую ты даже не замечаешь. Только для этого он пользуется твоим собственным телом. Вы понимаете меня?
– Насколько могу. Насколько может человек без аугментов. – Сабри слегка нахмурилась. – Так же было и с Тиони?
– С кем?
– Тиони Анока. Ризи Этерика. Ио… – Она замолчала, взглянув в лицо Беккер.
– Я не знала, – произнесла та, не сразу собравшись со словами.
– Как их звали?
Беккер кивнула.
– Я могу выслать вам список.
Появился официант, поставил перед Сабри кувшин и тарелку с горячими красными эуфазиидами, оценил атмосферу и тут же безмолвно удалился.
– Я не… – Беккер закрыла глаза. – В смысле, да, поначалу все было так же. Поначалу. Была угроза, так ведь? Потому что аугменты… Потому что я выстрелила. И меня бы уже убили раза четыре, если бы я постоянно выясняла, во что стреляю. – Она еле сглотнула комок в горле. – Только в этот раз я потом… стала осознавать. Почему я не заметила их приближения? Почему…
Капрал, осторожнее. Без тактических подробностей.
– Некоторые из них все еще… двигались. Один даже говорил. Пытался.
– С вами?
В ультрафиолете рельефное стекло стола раскалывало случайные лучи солнца на крохотные радуги.
– Без понятия.
– Что они говорили? – Сабри тыкала креветки вилкой, но не ела.
Беккер покачала головой:
– Я не говорю на кирибати.
– Такая куча аугментов и никакого автоматического переводчика?
– Я… я никогда не думала об этом.
– Может, все эти умные машины видели поднимающиеся пузыри. Знали, что вы об этом не подумаете. Не захотите знать.
И такая мысль Беккер в голову не приходила.
– Значит, вы ужасно себя чувствуете, – сказала Сабри. – Что еще?
– Что еще я чувствую? – Дрожь расползлась по обеим рукам.
«Да что это за хрень, он же говорил, все будет нормально, говорил, что лекарства…»
– Они дали мне пропранолол. – Беккер почти шептала и тут же задумалась, не пересекла ли черту, но голос в голове молчал.
Сабри кивнула:
– От посттравматического синдрома.
– Я знаю, как это звучит. Я не жертва, ничего подобного. – Беккер уставилась в стол. – Только лекарства, кажется, не работают.
– Это частая жалоба, когда дело касается передовых технологий. Все эти нейротрансмиттеры, синтетические гормоны. Слишком много взаимодействий. Все работает не так, как надо.
«Монахан, ты козел. Ты же у нас такой профессиональный пиарщик, должен был знать, что я не смогу…»
– Мне не просто плохо. – Беккер едва слышала свой голос. – Меня тошнит, мне больно…
Сабри пристально взглянула на нее своими черными немигающими глазами.
– Одного интервью нам не хватит, – сказала она, наконец. – Как думаете, мы сможем организовать еще пару встреч, набрать материала для полноценной большой статьи?
– Я… мне нужно разрешение от командования.
Сабри кивнула:
– Разумеется.
«Или, может, – подумала Беккер, – ты и так об этом знала».
А в двухстах пятидесяти километрах от них тихий голосок издал победный клич.

* * *

Они подключили ее к альтернативной реальности, в которой смерть можно было отменить. Прогнали через кучу сценариев и симуляций, заставили убить сотню гражданских сотней разных способов. Через аугменты заставили пережить Кирибати снова и снова, как будто она и так не видела расстрел, столько только закрыть глаза.
Разумеется, все происходило у нее в голове, пусть и не всегда в разуме; между симуляцией и синапсами шел высокоскоростной диалог, многоканальный обмен по каналу толще мозолистого тела. Метод Монте-Карло для технической жестокости.
После четвертого сеанса Беккер открыла глаза, а Бланш исчез: его заменил какой-то неоново-рыжий парень, пока капрал увеличивала счет убитых. Звали новенького Таучи, судя по бирке с именем. Никаких аугментов она не разглядела, но в мегагерцевом диапазоне он просто сиял смарт-железом.
– Йорда временно перевели, – ответил он на вопрос Беккер. – Он отслеживает глюк.
– Но… я думала, эта…
– Нет, тут совсем другое. Закройте глаза.
Иногда она позволяла невинным погибнуть, чтобы спасти других людей. Иногда приходилось убивать гражданских, чьим единственным преступлением было то, что они оказались не в то время и не в том месте: на линии огня, не давая выстрелить в боевого бота, атакующего медгруппу, или рядом с какой-нибудь кнопкой, взломанной так, что она взрывала баллон с сероводородом в другой части города. Иногда Беккер сомневалась, стрелять или нет, сдерживалась в пустой надежде, что цель сдвинется или передумает. Иногда, даже видя, что нет другого выхода, все равно с трудом нажимала на спусковой крючок.
Может, так ее пытались закалить? Вернуть в строй, уменьшить восприимчивость, прежде чем из-за жалости она станет бесполезной на поле боя?
Иногда правильного ответа, кажется, не было, точного понимания, чья жизнь главнее: в симуляциях появлялись смешанные группы взрослых и детей, жертв с разными ранами и ампутациями. Выбор между ребенком с церебральными нарушениями и его матерью. Иногда Беккер, судя по всему, должна была убивать без надежды кого-то спасти: странно, но решительная простота классики ее даже успокаивала. К черту всю эту панику от взвешивания человеческих душ. Просто целься и стреляй.
«Я – всего лишь объектив», – подумала она.
– Да кто сочиняет все эти сценарии?
– Не любите спорные решения, капрал?
– Не такие.
– Вы не слишком инициативны, – одобрительно кивнул Таучи. – Но прекрасно доводите задания до конца. – Он взглянул на планшет. – Хм… А вот, похоже, и причина. У вас с кортизолом беда.
– Исправить сможете? Кажется, у меня аугменты толком не работают с самого возвращения.
– Вспышки воспоминаний? Потливость? Сонный паралич?
Беккер кивнула:
– А разве аугменты не должны решать все эти проблемы?
– Конечно. Начинаете паниковать, они впрыскивают хорошую дозу дофамина, или лейморфина, или чего-нибудь еще для успокоения. Есть одна проблема: если такие вливания происходят слишком часто, они перестают работать. Мозг отращивает дополнительные рецепторы для обращения с лекарствами, и поэтому препаратов нужно все больше для большего количества рецепторов. Классическая реакция привыкания.
– О.
– Если вам последнее время нехорошо, то, возможно, причина в этом. Убийство этих ребят просто окончательно расшатало систему.
Боже, она уже скучала по Бланшу.
– Впрочем, химия – это всего лишь пластырь, – продолжал тараторить техник. – Я могу подкрутить настройки, чтобы вам стало легче, но для длительного эффекта нужно что-нибудь поосновательнее.
– Лекарство? Так меня уже посадили на…
Он покачал головой:
– Перманентное решение. Операция, но ничего страшного. Даже разрезов не понадобится.
– Когда? – Беккер почувствовал, как внутри нее что-то оборвалось. Почувствовала, как отворачивается Ведомый, слишком хороший солдат, он не отвлекался на презрение. – Когда?!
Таучи улыбнулся:
– А чем мы, по-вашему, сейчас занимаемся?

* * *

На следующей встрече она чувствовала себя сильнее.
В этот раз интервью проходило на улице: другая терраса, другое окружение, те же противники. Убранные зонтики свисали с пик в центре каждого столика, готовясь раскинуть тень, если вечернее солнце сможет пробиться сквозь небоскребы. Рядом с пикой Сабри положила гладкий диск, похожий на модельку хоккейной хромированной шайбы. Постучала по нему.
Интерфейс Беккер подернулся рябью по краям из-за вспышки статики; Ведомый сразу встрепенулся, встревоженный, голодный и безрукий.
– Для приватности, – пояснила Сабри. – Вы не против?
На радиочастотах белый шум. Широкоспектральные визуальные сигналы, впрочем, работали. Электромагнитный ореол, расходящийся от устройства Сабри, был ярким, как солнечная корона; кортеж личной электроники журналистки мерцал не столь агрессивно. Часы. Капрал видел, что смарточки Амаль записывают каждую секунду интервью; сквозь одежду пробивался слабый нимб от какого-то медальона, напичканного проводкой и угнездившегося подальше от чужих глаз между грудей.
– Почему сейчас? – спросила Беккер. – Почему не раньше?
– Первый раунд за хозяевами поля. Я удивилась, что мне вообще дали взять у вас интервью. Не хотелось искушать судьбу.
Ведомый высветил иконку; продуманный и небольшой скачок частот мог легко обойти блокировку. Если бы они сейчас реально находились в бою, он даже не стал бы спрашивать разрешения.
– Вы понимаете, что есть и другие способы нас подслушать? – спросила Беккер.
(СкЧаст? [да/нет] СкЧаст? [да/нет] СкЧаст? [да/нет])
Сабри пожала плечами:
– Параболическое ухо на крыше. Можно направить лазер на стол и считать вибрации. – Она посмотрела вверх. – Некоторые дроны умеют читать по губам, но знаете что? Если все эти глаза и уши смогут засечь следующего Майкла Харриса, прежде чем он начнет действовать, я не буду против них возражать.
– Что за Майкл?
– Парень из Орландо, не знаете? Он пару лет назад расстрелял детский сад.
– Я, наверное… – (СкЧаст? [да/нет]) (нет). – Подождите, он расстрелял детский сад?
– Да, вышел на новый уровень, мразь. Убил сорок человек из трех разных поколений, прежде чем его грохнули.
– Зачем он это сделал?
Сабри пригвоздила ее взглядом:
– А вы зачем?
Беккер даже не поморщилась. На это потребовалось немало сил.
– Сбой. – Она тщательно убрала из голоса даже намек на эмоции. – Насколько показывает следствие.
– Вот и у Харриса так же, скорее всего.
– У него были аугменты?
Сабри покачала головой:
– Проводка может сгореть, даже если сделана из мяса. Оказалось, он сам потерял сестру за шесть месяцев до того, в другой перестрелке. Говорят, после этого обезумел.
– Это не имеет смысла.
– А такая дрянь никогда не имеет смысла. Так люди говорят. Они же должны что-то говорить. – Что-то в ее позе изменилось, она расслабилась, как будто миновал какой-то кризис. – В общем, я не из тех ушлепков, которые молятся на неприкосновенность личного пространства. Иногда паноптикум спасает жизни.
– И все-таки, – Беккер кивнула в сторону устройства на столе.
– Границы есть, это несомненно. Камеры спокойно висят под потолком. А ваше начальство поселилось прямо у вас в голове. – Она мотнула головой в сторону блокиратора. – Как думаете, они не будут возражать, если вы дадите пару ответов без подсказок? Ведь у нас тут неожиданно наступила новая политика, прозрачности и подотчетности.
– Не знаю, – ответила Беккер.
– А знаете, как они могут доказать свою прозрачность и подотчетность? Им надо выпустить видео того, что произошло в ночь на двадцать пятое. Я его прошу, а они мне все говорят, что никакого видео нет.
Беккер покачала головой:
– А его и нет.
– Да ладно.
– Именно так. Слишком интенсивное потребление памяти.
– Капрал, я прямо сейчас записываю наш разговор, – заметила Сабри. – Разрешение 16К, динамический звук, даже без всякого сжатия. – Она посмотрела на улицу. – Половина из этих людей записывают каждую секунду своей жизни просто ради самолюбования.
– И все они стримят. Или кэшируют и сбрасывают данные каждые несколько часов. А я не могу позволить себе роскошь сбрасывать куки в облако, когда память заполнится. Мне нужно действовать во тьме неделями, а если в полевых условиях застримить любые данные, то можно с тем же успехом вывесить над собой указатель с большой неоновой стрелкой. К тому же финансирование не бесконечно, и, как по-вашему, какую часть бюджета надо забрать из отдела тактических вычислений, чтобы мы смогли подольше снимать документальные фильмы о природе? – Беккер иронически подняла чашку с эспрессо, словно тост произнесла. – Думаете, политики недосыпают из-за того, что мы не пишем видео?
«И это так удобно, – заметил какой-то тихий голос внутри, – когда ты просто…»
Беккер его заглушила.
Сабри искоса на нее взглянула:
– Значит, вы не можете записывать видео.
– Могу, конечно. Но это остается на мое усмотрение. Можно документировать все, что сочтешь нужным, но по умолчанию в потоке данных одни цифры. Как в черном ящике.
– То есть вы посчитали, что инцидент документировать не надо…
– Я не знала. Это было бессознательно. Да какого же черта вы, люди, не можете…
Сабри только безмолвно на нее взглянула.
– Извините, – наконец ответила Беккер.
– Да все нормально, – тихо ответила журналистка. – Поднимающиеся пузыри. Я поняла.
Солнце выглянуло из-за офисной башни. На стол пробрался ромб света.
– А вы знаете, что они там делали? – спросила Сабри. – Тиони и его друзья?
Беккер на мгновение закрыла глаза:
– Рыбачили, кажется.
– И вы ни разу не задумались, почему они отправились рыбачить в место, где нет ничего, кроме пуль и слизи?
«Да я постоянно задаю себе этот вопрос».
– Я слышала… это был какой-то ритуал, культурная акция. Чтобы традиции не умерли, на случай если кто-нибудь все же создаст тунца, способного есть известняк.
– Это был арт-проект.
Беккер прищурилась, когда шайба отразила солнечный свет прямо ей в глаза:
– Простите?
– Давайте раскрою. – Сабри потянулась к шесту посередине. Зонтик расцвел со щелчком. Столик вновь погрузился в тень. – Так-то лучше. – Сабри снова села.
– Арт-проект? – повторила Беккер.
– Они были студентами колледжа. Культурная антропология и история искусств. Прямиком из штата Вашингтон. Воспроизвести жизнь своих предков, а потом проиграть ее на волнах, находящихся за пределами сенсорного диапазона человека. Проект назывался «Глазами чужого». Что-то вроде комментария о перспективах людей другой культуры.
– На каких волнах?
– Ризи писал все, от радио до гамма-волн.
– То есть у нас есть запись инцидента?
– Там не видео с высоким разрешением. Они же были студентами, в конце концов. Но техника была достаточно хороша и передавала сигнал в районе четырехсот мегагерц. А вот что конкретно в нем было, пока непонятно. Но штука явно не гражданская.
– Это спорная территория. Там военного трафика полно.
– Ну да. Только вся передача шла парой коротких импульсов. По полсекунды максимум. Где-то около одиннадцати сорока пяти.
Ведомый замер. По спине Беккер поползли мурашки.
Сабри наклонилась вперед, положив руки на стол:
– Это же были не вы?
– Вы знаете, что я не могу обсуждать детали операции.
– М-м-м, – протянула Сабри, ожидая.
– Полагаю, запись у вас при себе, – наконец сказала Беккер.
Журналистка еле заметно улыбнулась:
– Вы же знаете, я не могу обсуждать детали операции.
– Я не прошу вас выдавать ваши источники. Это просто кажется… странным.
– Потому что ваши парни накинулись бы на тела сразу, те бы даже остыть не успели. А значит, по идее такого рода такого рода свидетельства должны быть исключительно у вас.
– Вроде того.
– Не беспокойтесь. Крота в вашем ведомстве нет. А даже если и есть, мне он не докладывает. Если хотите кого-то винить, то обвиняйте своего Ведомого.
– Что?
– Ваши предсознательные триггеры связаны с массивным арсеналом. Думаю, мне не надо говорить вам, какие игры устраивает физика, когда несколько пуль попадают в тело со скоростью тысяча двести метров в секунду.
Импульс. Инерция. Векторы силы переходят от малых масс к большим – а потом, наверное, снова к малым. Пара смарточков могла улететь на двадцать метров и даже дальше, приземлиться где-нибудь в зарослях или упасть на дно лагуны.
– А мы даже не знали, что стоит искать, – пробормотала Беккер.
– А вот мы знали. – Сабри сделала глоток. – Хотите послушать?
Беккер сидела абсолютно неподвижно.
– Нандита, я знаю правила. Я не прошу вас идентифицировать запись или даже как-то ее прокомментировать. Просто подумала, что вам…
Беккер взглянула на блокиратор.
– Думаю, нам стоит пока опустить этот вопрос. – Сабри вытащила из-под блузки сверкающий медальон, висящий на цепочке. – У вас же есть разъемы? Физические интерфейсы?
– Я ноги на людях не раздвигаю.
Взгляд Сабри метнулся в сторону, там вдалеке маленький квадрокоптер без каких-либо опознавательных знаков только что нырнул за угол.
– Тогда давайте поговорим о вашей семье, – сказала журналистка.

* * *

Монахан, кажется, не расстроился.
– Мы думали, что она выкинет что-то подобное. Сабри явно не переметнулась на нашу сторону. Но вы справились с задачей прекрасно, капрал!
– Вы наблюдали за нами?
– Вы что, думали, какая-то приблуда из магазина «Сони» лишит нас глаз и ушей? Я бы даже мог шептать вам милые банальности на ушко, если бы хотел, – акустический направленный луч, Сабри ничего не поняла бы, если бы только не постучала вас по мочке, – но, как я уже говорил, вы справились прекрасно. – Тут ему на ум явно пришла какая-то запоздалая мысль, и Монахан нахмурился. – Правда, все прошло бы куда легче, если бы вы разрешили скачок частот…
– На ней была куча электроники, – ответила Беккер. – Если бы хоть один девайс засек сигнал…
– Все верно. Хороший план. Пусть думает, что все сработало.
– Да, сэр.
– Бен. Просто Бен. О, и еще кое-что…
Беккер застыла, ожидая.
– Мы все же потеряли контакт. Ненадолго. Когда вы раскрыли зонт.
– А там ничего не произошло толком. Похоже, погибшие проводили какой-то проект. По истории искусств. Они не рыбачили, скорее пытались воспроизвести древнюю традицию рыбалки, я так поняла.
– Хм. Да, мы слышали то же самое, – кивнул Монахан. – В следующий раз будет лучше, если вы сами все запишете. Ну, когда мы будем вне связи.
– Так точно. Простите. Я не подумала.
– Не стоит извиняться. Вы бы меня сильно удивили, если бы после такого не допускали ошибок.
Он похлопал ее по спине. Ведомый сразу ощетинился.
– Ладно, мне пора готовиться. Продолжайте в том же духе, прекрасная работа.

* * *

Все эти сделки с дьяволом и безнадежные сценарии. Упражнения, которые рвали ее изнутри. Оказалось, все это часть ремонта. Им нужно было параметризовать жалость Беккер, прежде чем выжечь ее навсегда.
Простая процедура, заверили ее, лишь небольшая часть запланированного системного апгрейда. Семь узкосфокусированных микроволновых импульсов, нацеленных на вентромедиальную префронтальную кору. Десять минут максимум. Даже шрама не останется. Беккер и подписывать ничего не надо.
Они не стали мелочиться с общим наркозом, а просто ее отключили.
Когда она вернулась онлайн, то особой разницы не почувствовала. Привычное еле слышное жужжание в затылке, когда запустился Ведомый и огляделся по сторонам; привычная дрожь в пальцах ног и рук где-то между последовательностью загрузки и скачком напряжения. Воспоминания о далеком сбое, казалось, утратили остроту, но, с другой стороны, после хорошего сна всегда смотришь на ситуацию более здраво. Может, теперь Беккер просто увидела перспективу.
Они подключили ее к симулятору и начали проверку.
Мужчина за пятьдесят, женщина за тридцать и одинокий ребенок в колыбели: находятся далеко друг от друга, все в смертельной и непосредственной опасности, так как дом, где они заперты, горит. Беккер начала с женщины, потом вернулась за мужчиной и уже направлялась за ребенком, когда здание рухнуло. «Двое из трех, – подумала капрал. – Неплохо».
Снайперское гнездо на какой-то постапокалиптической эстакаде, Беккер прикрывает аэробус, стоящий в ста метрах внизу по дороге, и беженцев, которые бегут, хромают и еле тащатся к спасению. Внизу «перекати-поле» – самодвижущийся моток из колюще-режущей проволоки с октанитрокубаном, магнием и белым фосфором, он не боится пуль, жаден до человеческого тепла и нетерпеливо катится к ничего не подозревающим людям, ждущим эвакуации. Рядом с Беккер инженер – лицо явно сляпано по шаблону, хотя компьютер зачем-то пометил его как «брата», – трудится, латает машину, не обращая внимания на беженцев и их неминуемое уничтожение.
Пока Беккер не сталкивает его прямо с эстакады, на радость «перекати-полю».
Затем идет проверенный временем хит: старик на поле боя зовет то ли какую-то зверушку, то ли ребенка и не дает Беккер прицелиться, блокируя линию огня, а на горизонте военный робот уже навел орудие на команду медиков. Беккер срезает старика одной пулей, даже не подумав: бота сбивает еще тремя.
– А почему вы оставили ребенка напоследок? – спросил Таучи, отключая ее от симуляции. Свет в его глазах – это чистое сияние дисплея на сетчатке, но сам техник радостный, как щенок.
– Меньше потерь, – ответила Беккер.
– С точки зрения военного потенциала?
В симуляции все гражданские, тактически все они были последними среди равных.
Капрал покачала головой, стараясь вложить в слова инстинктивное чувство:
– Взрослые страдали бы… больше.
– Дети не могу страдать?
– Им больно. Физически. Но у нет надежд, мечтаний, даже воспоминаний нет. Они – это лишь… потенциал. В них нет дополнительной значимости.
Таучи посмотрел на нее.
– Да в чем проблема-то? – спросила Беккер. – Это же было упражнение.
– Вы убили собственного брата, – заметил он.
– В симуляции. Чтобы спасти пятьдесят гражданских. И у меня нет брата.
– Вас удивит то, что вы уничтожили старика и боевого бота на шестьсот миллисекунд быстрее, чем до апгрейда?
Капрал пожала плечами:
– Это был повторный сценарий. Я и в первый раз все сделала правильно.
Таучи взглянул на такпад:
– Во второй раз выбор вас не встревожил.
– И к чему вы это говорите? Что я превратилась в социопата?
– Напротив. Теперь у вас иммунитет к проблемам вагонетки.
– Что?
– Все говорят о морали так, словно она – еще одно определение «правильного» и «неправильного», когда на самом деле это лишь груз помех на одном и том же канале. – Голова Таучи подскакивала, как у дятла. – Мы прочистили сигнал. Сейчас вы, пожалуй, самый этичный человек на Земле.
– Да ну.
Он отыграл назад, но не слишком:
– Ну, вы в первой тридцатке, это точно.

* * *

Она окопалась высоко над улицами Торонто, свила кокон в комнате без окон, из тех, что временно предоставляли солдатам во время ремонтных миссий; Нандита Беккер, уставившись в стену, наблюдала за сетью.
Стена была, разумеется, пустой. Сеть разворачивалась в голове Беккер, пройдя через запасной ход в височной доле. Она и Ведомый слишком много времени провели в компании друг друга, решила капрал. Пришла пора пригласить компанию.
Например, гостей из «Зеркала будущего» на «Глобал»: юристку из корпуса военных адвокатов, вышедшего на пенсию профессора военного права из университета Далхаузи, номинального левака из движения «Ветераны за подотчетное правительство». Какого-то специалиста по кибертехнике, которого Беккер никогда не видела: его одолжило Министерство обороны и явно выбрало не только за профессиональную компетентность, но и за милую внешность. (Беккер представила, как по ту сторону камеры дергает за ниточки Бен Монахан.) Ничем не примечательного модератора, чьи эмоции варьировались от неподдельной искренности до неудачных попыток очаровать всех вокруг.
Все они говорили о Беккер. По крайней мере, она предположила, что тема пока не изменилась. Звук капрал заглушила уже через пять минут просмотра.
Медальон в руке мерцал сквозь плоть пальцев, как тусклый кобальт, слабым нимбом на частоте в 3 МГц. Она пристально изучила материал, декоративную гравировку на металле (рельеф из какой-то амазонской культуры, не пережившей первый контакт, как сказала Сабри), тонкую, словно волос, трещину выхода для интерфейса. Утопленная кнопка «Передать» посередине: нажми раз, и он даст сигнал, говорила Сабри. Не отпускай, и он станет передавать одно и то же по бесконечному кругу.
Беккер нажала на кнопку. Ничего не произошло.
Разумеется. Все же должно быть зашифровано. Сейчас в полевых условиях без подготовки не передают ничего, хотя бы раз прогоняют данные через псевдослучайные временные ряды, синхронизированные с базой, – никогда не знаешь, когда в кустах засядет какой-нибудь из дружков Амаль Сабри, готовый перехватить передачу прямо из воздуха и унести домой для комфортного препарирования. Сигнал имел смысл только в момент создания. Если ты пропускал его в первый раз и хотел повторить ради ясности, то тебе нужна была машина времени.
Этим вечером Беккер построила собственную машину времени и поместила ее под номером один на скоростном наборе: три строчки макропрограммы, которая сбивала системные часы на ту ужасную минуту, случившуюся недели назад, как раз перед тем, как весь мир Беккер пошел прахом.
Она снова включила звук сети. Одна из говорящих голов на «Глобал» выражала мнение, что Беккер – такая же жертва, как и те несчастные, что попали под огонь ее похищенного тела. Другой повел мудреную речь о близкой связи ответственности и намерения, о том, что вина – если вообще этот отягощенный ассоциациями термин можно применять в нашем случае – лежит на технике, а не на благородных душах, которые ежедневно рискуют собой на передовой изменяющегося мира.
– Но все-таки эта технология ничего не решает сама по себе, – сказал модератор. – Она делает лишь то, что солдат уже решил под… извините, предсознательно.
– Это упрощение, – ответил специалист. – У системы есть доступ к огромному диапазону данных, обыкновенный солдат просто не сможет обработать их в реальном времени: переговоры по радио, спутниковая телеметрия, визуальные сигналы широкого спектра, – поэтому система берет предсознательные намерения бойца и модифицирует их согласно тому, что солдат сделал бы, имей он в своем распоряжении все факты.
– Значит, она предполагает, – сказал человек из «Ветеранов».
– Она предсказывает.
– А разве тут не открывается большое пространство для ошибок?
– Нет, шанс на ошибку как раз снижается. Система оптимизирует человеческий опыт и здравомыслие, основываясь на максимально доступной информации.
– Тем не менее в этом случае…
Беккер поставила передачу на паузу и движением глазных яблок вызвала скоростной набор.
– …не хочу идти по этому пути, – сказала юрист. – И неважно, что там говорит нейрология.
Тридцать пять секунд. Потом сигнал пропал без следа.
– Вся наша правовая система обусловлена концепцией свободы воли. Это моральный центр человеческого существования.
Какая чушь! Беккер-то знала. Точно знала, где находится моральный центр человечества. Смотрела на него всего-то шесть часов назад: на место, где мозг держал эмпатию, сострадание, вину, и стыд, и жалость.
Вентромедиальная префронтальная кора.
– Предположим… – ведущий поднял палец, – я сажусь в машину с отключенным анализатором дыхания. Ставлю ее на ручное управление и кого-то сбиваю. Я же, без всяких сомнений, несу ответственность за тот факт, что сам сделал выбор сесть пьяным за руль, даже если не собирался причинять кому-то вред.
– Это зависит от того, получили ли вы законную команду от вышестоящего офицера сесть за руль, – парировала мисс Военный Адвокат.
– То есть вы хотите сказать, что солдату могут приказать стать киборгом?
– А чем это отличается от приказа снайперу взять винтовку? Чем отличается от приказа солдатам принимать лекарства от малярии – между прочим, в прошлом эти лекарства также ассоциировались с побочными эффектами, вызывающими неадекватные изменения в поведении, – когда мы отправляем их на Амазонку? Солдат клянется защищать свою страну; он принимает присягу, зная о современных методах обороны, зная о технологическом развитии и прогрессе. Если явишься на перестрелку с ножами, войну не выиграешь…
Скоростной набор.
– …можете не любить киборгов – и я первой признаю, что здесь есть законные основания для беспокойства, – но, если вы не сумеете уговорить китайцев притормозить с их технологиями, наши киборги – это наименьшее зло.
На этот раз двадцать восемь секунд.
– Мы живем в мире, где косвенный ущерб неизбежен. И нельзя закрывать столь важную программу из-за одного трагического несчастного случая.
Трагический несчастный случай. В это верила даже Беккер. Верила, пока Сабри не сунула ей медальон с импульсом статических помех в центре, с зашифрованным сигналом, украденным одной тихоокеанской ночью со смарточков мертвого парня. Сигналом, который каким-то образом смог отключить капрала от сети на промежуток от двадцати до шестидесяти трех секунд.
Интересно, есть ли какая-то закономерность в этом наборе чисел?
– Тогда, по крайней мере, нужно установить предохранители. – Модератор решил держаться умеренной позиции. – Нужны способы, чтобы удаленно контролировать этих… гибридов и отключать их при первом признаке проблем.
Беккер фыркнула. Ведомый не получал команд в полевых условиях, даже не слышал их. Разумеется, Беккер могла провести какого-нибудь улыбчивого пиарщика через свою височную долю, но он бы все равно остался лишь соглядатаем без доступа к двигательным системам. В металл на поле боя даже бортового приемника не встраивали; он был от рождения глух к беспроводным командам, пока кто-то вручную не прикрепил спинной блок между лопаток Беккер.
Кто будет намеренно делать боевой комплекс, который может отключить любой человек, хакнувший правильные коды? Неужели у кого-то совсем нет мозгов?
И все же.
Передача. Скоростной набор.
– …на активной службе их мало. Точную цифру нам, конечно, не сообщат, но, скажем, двадцать или тридцать. Пара десятков киборгов, которых нельзя винить, если что-то пойдет не так. И это только сейчас. Вы не поверите, как быстро они собираются увеличить производство.
Сорок секунд. В точку.
– Я не только поверю, я даже поддержу. Современный мир – это настоящая пороховая бочка. Войны за воду, засухи, беженцы повсюду, куда ни глянь. Угроза силой – единственный метод, который еще удерживает систему на плаву. Сегодня необходимость в сильном военном комплексе велика как никогда, такого с самой холодной войны не было, особенно с падением американской эко…
Скоростной набор.
– …и что случится, когда у каждого пехотинца на поле боя в голове будет сидеть машина, которая станет читать его мысли и спускать курок от его имени? Что произойдет с самой концепцией военного преступления, когда любую резню можно будет назвать несчастным случаем на производстве?
Тридцать две.
– Вы хотите сказать, что Беккер намеренно…
– Я ничего такого сказать не хочу. Я выражаю беспокойство. Я обеспокоен тем, с какой скоростью негодование из-за расстрела невинных людей сменилось сочувствием человеку, который убил их, причем оно идет даже оттуда, откуда его вовсе не ожидаешь. Вы видел статью о Беккер, которую Амаль Сабри запостила в «Стар»? Да это больше похоже на признание в любви.
Команда на отключение, переданная по радио системой, у которой нет приемника.
– Никто здесь не забывает о жертвах. Но нет никакой тайны в том, почему люди испытывают определенное сочувствие к капралу Беккер…
Беккер все спрашивала себя, кто может провернуть такой трюк. И каждый раз приходила к одному и тому же ответу.
– Разумеется. Она вызывает сочувствие, она харизматична, она мила. Образцовый солдат, даже пятнышка нет в послужном списке. Она добровольно вызвалась работать в ветеринарной клинике, когда училась в старшей школе.
Кто-то с желанием «захватить инициативу».
– Начгенштаба не мог себе и пожелать лучшее лицо для кампании, даже если бы спланировал всю операцию…
Набор.
– …будут ли ей вынесены обвинения, решит следствие.
Сорок две секунды.
Беккер подумала о том, что по идее должна была сейчас ощутить какие-то эмоции. Ярость. Чувство, что над тобой надругались. Ей говорили, что лекарства разберутся только с посттравматическим синдромом. Но они, похоже, поработали не только над ним.
– Тогда пусть следствие и решит. Но мы не можем позволить, чтобы это дело отменило Женевские конвенции.
А вот другие чувства… Жалость, эмпатия, чувство вины. Центр морали. Все они тоже исчезли. Их выжгли, как опухоль.
– Конвенциям уже сто лет от роду. Вам не кажется, что их пора пересмотреть?
Но Беккер по-прежнему отличала правильное от неправильного.
Это ощущение мозг, похоже, хранил где-то в другом месте.

* * *

– Я думала, тебя уже отправили на тестирование, – заметила Сабри.
– На выходных.
Журналистка осмотрела помещение, больше похожее на пещеру: приглушенный голубоватый свет, уединенные столики вокруг танцпола, где тусовщики извивались под басовые биты, которые сюда доносились только вибрацией. Взглянула на бокал с коктейлем, который Беккер ей заказала.
– Я со своими собеседниками личных отношений не завожу. Особенно с такими, которые мне могут спину сломать, если что.
Беккер улыбнулась:
– Мы тут по другому поводу.
– Ла-а-адно.
– Блокиратор принесла?
– Он всегда со мной. – Сабри шлепнула устройство на стол; приятная статика забила периферию Беккер.
– Так какого черта мы в два часа ночи сидим в клубе?
– Здесь нет дронов, – объяснила Беккер.
– И в местных «Майлстоунах» их тоже нет. Даже в рабочие часы.
– Это да. Я просто… хотела затеряться в толпе.
– В два часа ночи.
– Посреди ночи у людей другое на уме. – Беккер взглянула на трио, которое, покачиваясь, направилось в секс-кабинки. – Они навряд ли заметят тех, кого видели на трансляциях.
– Согласна.
– Люди больше… не собираются, как раньше, заметила? – Беккер сделала глоток скотча, поставила бокал на стол и уставилась на него. – Все общаются на расстоянии, каждый сидит в своем коконе. Центр теперь… такой пустой.
Сабри окинула взглядом помещение:
– Только не здесь.
– Сеть не трахается. Пока, по крайней мере. Если хочешь не только подрочить, приходится выйти на улицу.
– Нандита, что у тебя на уме?
– Ты натолкнула меня на одну мысль.
– О чем?
– О цене безопасности. О следующем Майкле Харрисе. Только не говори, что ты про него забыла.
– Не забыла. Просто не понимаю…
– Каждый год от дел, связанных с огнестрелом, умирают двенадцать тысяч человек, Амаль. И в США. И тут, у нас.
– По большей части в США, слава богу, – возразила Сабри. – Но да, ты права.
– И я после разговора с тобой все думала о том, как же Харрис спятил, что расстрелял детский сад, как все говорили, что из-за смерти сестры он окончательно слетел с катушек. Вот только…
– Только? – эхом отозвалась Сабри, когда пауза слишком затянулась.
– Что если он не сошел с ума? – закончила Беккер.
– Да как иначе-то?
– Он потерял сестру. Из-за классического акта бездумного насилия. Вся эта культура оружия, сама знаешь, НРА держит всех за яйца, и, если кто даже шепнет о контроле за оборотом оружия, его подстреливают на месте. Фигурально выражаясь. – Беккер кашлянула. – Слова не сработали. Юридические меры тоже. Но мог сработать поступок столь немыслимый, ужасный, непристойный и неописуемо злобный, что после него даже отбитые на голову любители пушек не смогли бы возразить против… контрмер.
– Постой, ты хочешь сказать, что кто-то, ратующий за контроль над оружием, – человек, у которого в перестрелке убили сестру, – намеренно расстрелял детский сад?
Беккер развела руками.
– Так, еще раз, ты говоришь, что он превратился в монстра. Убил сорок человек. Ради чего, ради законопроекта?
– Сорок человек против тысяч людей каждый год. Даже если бы закон уменьшил эту цифру на пару процентов, он бы вернул свои инвестиции уже через неделю или две.
– Инвестиции?
– Ну, жертвы, – пожала плечами Беккер.
– Ты хоть понимаешь, насколько дико это звучит?
– А откуда ты знаешь, что все было не так?
– Да потому что ничего не изменилось! Не провели никаких новых законов! Его просто списали, как еще одного психопата.
– Он не мог знать об этом заранее. Он знал только, что есть шанс. Пожертвовать собой и еще кем-то ради нескольких тысяч человек. Шанс был.
– Поверить не могу, что ты… особенно ты… после всего того, что случилось, что ты сделала…
– Это была не я, помнишь? А Ведомый. Так все говорят.
Ведомый проснулся, принялся дергать поводок призрачными руками.
– Но ты все равно в этом участвовала. И ты знаешь об этом, Дит, чувствуешь. Даже если те трупы – не твоя вина, она все равно терзает тебя изнутри. Я же видела тебя тогда, в первый раз. Ты – хороший человек, ты – моральный человек, и…
– А ты знаешь, что такое моральность, а? – Беккер холодно взглянула в глаза журналистки. – Морально позволить умереть двум незнакомым детям, чтобы спасти своего собственного. Морально думать, что есть разница в том, как ты убиваешь человека: глядя ему прямо в глаза или зайдя со спины. Все это лишь брезг-ливость, трусость, «подумайте о детях». Мораль не рациональна, Амаль. Она даже не этична.
Сабри замолкла, не издавала ни звука.
– Капрал, – сказала она, когда Беккер замолчала, – что они с тобой сделали?
Та перевела дух:
– Чтобы они ни сделали…
«…не мог себе и пожелать лучшее лицо для кампании, даже если бы спланировал всю операцию…»
– …все закончится сейчас.
Глаза у Сабри расширились. Капрал видела, как Амаль складывает пазл, как все детали встают на место. Нет дронов. Толпа людей. Нет даже охранников, если не считать пару жалких вышибал из мяса и костей…
– Извини, Амаль, – мягко сказала Беккер.
Сабри метнулась к блокиратору, но капрал схватила его, журналистка даже дотянуться не успела.
– Мне сейчас чужие люди в голове не нужны.
– Нандита, – Сабри почти шептала, – не делай этого.
– Ты мне нравишься, Амаль. Ты – хороший человек. И я бы тебя отпустила, если бы могла, но ты… умная. И ты меня знаешь, пусть и немного. Но достаточно, чтобы сложить два и два, потом…
Сабри вскочила. Беккер даже не поднялась с кресла. Схватила женщину за руку, быстро, как атакующая змея, и без усилий толкнула ее обратно за столик. Сабри закричала. Расплывчатые голубые танцоры двигались по ту сторону демпферного поля, их занимали другие вещи.
– Тебе это с рук не сойдет. Ты не сможешь возложить на машины вину за… – Она быстро, но тихо затараторила, она умоляла. Тепловой отпечаток кровоподтека тусклой радугой расплывался на коже Сабри, как мерцающее нефтяное пятно. – Пожалуйста ты же не сможешь ни за что не сможешь выдать такое за сбой системы и неважно…
– В этом и смысл, – ответила Беккер, надеясь, что хотя бы намек на грусть виден в ее улыбке. – И ты об этом знаешь.
Амаль Сабри. Первая из семидесяти четырех.
Было бы гораздо быстрее просто распахнуть крылья и поднять орудия. Но их вырвали с корнем, и сейчас они лежали, дергаясь, на каком-то складе в Торонто. Беккер могла поднять лишь руки из плоти, крови и графена.
Впрочем, их хватило. Вышло довольно грязно, но работу она довела до конца. Ведь капрал Нандита Беккер была не просто сверхчеловеческой машиной смерти.
Она была самым этичным человеком на Земле.